«Удвой им выдачу спирта - и оставь их как они есть»
(БГ)
«Молчите все!
А мне молчать нельзя:
Я был однажды в Англии, друзья»
(Д.Хармс)
Я лежала на диване и упивалась своими несчастьями, растравляла свои обиды... Мама, мама! Роди меня обратно! Кто я? Где я? Одна, совсем одна, на чужбине, хнык-хнык! На меня таращатся местные, мне непонятны молодые русские карьеристки, читающие Коэльо с Мураками, надо мной смеются (скорее – пожимают плечами) давние эмигранты с их mortgage-remortgage, чужая, совсем чужая, ыыыыы....И я пишу злые рассказы, никакого позитива! Люди, наверное, считают, что я злая, нехорошая, склочная мымра... ыыыыы... ааааа!
На самом деле это не так, просто...
... Весь день сегодня был наперекосяк: не только в магазине меня не понимали, и пришлось свалиться с достигнутого уровня словесного коммуникирования до позорного тыканья в витрину и показывания на пальцах...
Не только водитель автобуса пять раз переспрашивал, куда ж мне нужно – “Say it again, love” – а потом, на шестой раз, радостно рассмеявшись, как психиатр, добившийся наконец слова «мама» от пятнадцатилетнего дебила, повторил то самое название, которое аккуратно – о, как аккуратно! – выговаривала я – и снисходительно выдал наконец билет («а английский ты, все же, подучи, пригодится!»)...
Не только в колледже меня спросили, понимаю ли я вот это слово, и вот это, и вот это, и напрасно я сидела, как белая голубка, среди замотанных в черные платки и всяких «прищурившихся» и «загорелых» и старалась излучать ум и надмирное спокойствие – мне строго сказали перенести все цифирки из желтой бумажки в голубую, обвести кружочками, поставить галочки, и напрасно я надменно поднимала бровь – никто не признавал превосходство моих галочек и кружочков над остальными...
Везде, везде – в автобусах, магазинах, на улицах, – типичные представители местной расы квакали по-местному, широко раззявливая рот, и вякали «чиивооо?» на мои скромные попискивания....
К концу дня я была низведена до состояния «са-па-си-бо! Я па-ни-май ка-ра-шо!» ...
Никогда, никогда... Никогда мне не врубиться в их шутки по мотивам сериалов... И с королевой-то мне б поговорить раз плюнуть, а вот таксисты меня не понимают! И если есть выбор, нажать тридцать кнопок в интернете или поговорить с телефонной теткой ( «чиииво?») – понятно, что я выберу! Никогда мне не ответить в “Who wants to be a millionaire?” на вопросы до тысячи фунтов (а десятитысячные-то мы щелкаем как орешки)!... А так хочется миллион!
Это – как переход в новую школу, в прежней уже все знали «Матюшкина – умная», а тут – новая школа, свои любимчики, и меня не принимают в «самые-самые», ну никак! Пробежит хулиган, ударит больно по плечу, крикнет обидное. Никакого авторитета!
А сами-то – dumb and dumber!
...А потом еще позвонила русская тетка из тусовки и, сияя энтузиазмом, поведала, что они выбивают грант на развитие газеты, воскресной школы, собственной радиостанции, что там еще... Я застонала и, сославшись на внезапные боли (в руке, которой я вцепилась мертвой хваткой в край стола), прервала разговор... Опять нас хотят организовать в community-minority, не хочу в comic relief, тип «умный иностранец», «смышленый geek», «сообразительный толстяк»... Хочу быть сама по себе!
«Это новенькая девочка в классе, давайте ее поддержим, она пришла из слабой школы, ей много нужно работать, чтобы догнать класс»...
Кошмар! Нет, мне для моего национального самосознания нужен Эрмитаж – просто чтобы в него НЕ ходить, граница на замке, Латинская Америка – за углом, детишки на улице играют в хронопов и фамов, положение господствующей расы! Ведь господствующая раса не имеет национального самосознания! Ей некогда – она развивает и поддерживает меньших братьев.
Эта дура-энтузиастка меня
доконала... Неужели это – единственный
выход? Я рухнула на постель и зарыдала, разметав по подушках каштановые кудри
стриженой своей головы... Поскорей бы пришел Ник!
I I
... А Николай в этот самый момент стоял, неловко опираясь на кафедру, он вспотел и от волнения говорил смешным высоким голосом... Он спросил: «Что-нибудь непонятно? Поднимите руки, кто не понял!» Над морем голов, черных блестящих, с проборами и без, модных осветленных «ежиков», закрытых почти до глаз черными платками девочек – не поднялось ни одной руки. «Поднимите руку, кто понял!»... Море голов, проборов, ежиков, платков, заколебалось, но ни одна лебедь-рука не выплыла из волн... Ник облокотился на кафедру, покраснел, вспомнив гомерический гнев Петра Филиппыча, как его бас рокотал под сводами, вот он бы им показал! Но Ник только улыбнулся: “That’s it, then, class dismissed!”, сложил папочку в портфельчик и пошел тихонько к двери... Взор его был ясен и сосредоточен... Главная битва дня была еще впереди....
Он спускался по лестнице, и все сильнее супил брови... Все тверже становился его шаг, все более гордо он смотрел перед собой... Глаза горят, чело его сияет... Он входит в светлый зал, идет к толпе людей.... и, когда подходит его очередь – заказывает: «кофе, панини и фруктовый салат»... За прилавком толстая рыжая тетка посмотрела на Ника и противным голосом (какой там у нее акцент, шотландский, ирландский, валлийский или geordie? – ну, один из правильных акцентов, куда там Нику с его почти the Queen’s English с легкими – такими легкими! – следами русского акцента!) – проти-и-ивным голосом переспрашивает: «чиво-чиво????».
В коридоре ему «посчастливилось» налететь на известного «блиц-мутанта» Потапыча, который, потирая загорелые лапки, с удовольствием рассказал очередную историю про то, что «для местных – что мы, что китайцы, жрем бурду, лопочем абракадабру, живем в юртах»... Настроение его было уже ниже нулевой отметки...
На подходе к дому маленькие тостые девочки на клубничного цвета велосипедиках закружились вокруг него хороводом, так что пришлось отбиваться, как от мух, они скандировали строчку из какой-то модной песенки, и он одновременно с годостью вспомнил, что он в их возрасте уже читал наизусть таблицу Менделеева, перевернутую вверх ногами, – и понял, что они так весь вечер и будут кружить мушиным роем под окнами, мешая ему слушать Брамса...
Потом из ближайшей машины его окликнула жирная тетка во флисе, попросила показать дорогу, и когда Ник объяснил ей дорогу, которую он за четыре года выучил как свои десять пальцев, тетка постаралась за вежливой маской скрыть свое удивление, которое, тем не менее, прорывалось через каждую пору: «Обезьяна! Говорящая обезьяна!»... Конечно, когда он обернулся, синий «воксхолл» все стоял на прежнем месте, и тетка во флисе дожидалась следующих прохожих, которые – уф! – может, окажутся не bloody foreigners, а настоящими английскими тетками во флисе, такими же, как она сама...
.... Ник пришел домой
мрачнее тучи... Мрачный муж пришел. Несносно, дайте мне яду! Мы сидели
оба, насупившиеся, обессиленные, как жабы на бревне, закат дымился над
горизонтом, кирпичные домики презрительно кривились, визг маленьких девочек под
окном был несносен, по радио ревела металлоломная ржавая музыка, рука тянулась
к компьютеру – заказать билет обратно, back in USSR… Собрать обшарпанные чумаданы и вернуться в пропахшие
бетонной крошкой квартиры! «Untermensch! Interbreeds!» – взрывался Ник. «Potato faces! Blobs!» – вторила я, рыдая...
Что это за страна, где не признают наше превосходство!
Измученные животные,
бессловесные твари, измятые
пластилиновые фигурки, мы лишь слабо простонали, когда раздался звонок
в дверь... Мы ж пригласили позавчера к себе нового знакомого, «мировецкого Васю»...
Ах, как бы его спровадить без шума и упиться досыта черной депрессией?...
Мировецкий мужик Вася возник на пороге... Ворча, мурлыча, мирный, уютный, растолкал подушки, устроил веселую заварушку, с той самой интонацией сказал «что это у вас? Ну, этого я не ем»... Я приоткрыла один глаз...Он отчебучил чудовищный анекдот про хохла и жида, и не успела я ахнуть, что, «Может быть, хотя бы про украинца и еврея? Какой зоологический расизм!» – рассказал про свои приключения в «израиловке» и про своего дядю в Киеве, который сразу же оказался какой-то гомерической фигурой... горилку он, по крайней мере, глушил ведрами... Я подумала, что, ну, тогда можно, может же Ali G отчебучивать про негров и арабов, приговаривая “It’s cos’ I is black?” Вася рассказывал про своих лабораторных мартышек и прочих животинок для опытов, с той же снисходительной нежностью балагурил про местных, раздавая чудовищные прозвища, «свинюшки, чернушки, индюшки» – все с мягким смешком и ласковым прищуром... Я пыталась рассказать про сегодняшние треволнеия, и снова расхлюпалась, полезла за платком... Вася расхохотался: «Да ты чего??!!!» И продолжил:
– Да они все пресмыкаются перед нами! Ты на быдло-то не смотри, у кого хоть одна извилина есть – тот в рот смотрит и пресмыкается, будь здоров!... Диких людей напущали, правов им надавали, а сами тем временем выродились! Старая нация, генофонд на нуле, бедняжки! Как зоолог говорю! Я ставил опыты, какая рыба в океане плавает быстрее всех! И я точно скажу – наша, наша рыба! Да ты посмотри в зеркало, три высших образования на лбу написано, ну и что, что на самом деле только два, на лбу-то написано три! Тут и лиц таких нет! И мозгов! Ну, может, где-то в Кембридже в банке какой мозг и плавает – слабое подобие!... Да каждый знает, что питерский универ – самое крутое место! Ты где жила? На 18-й линии? Каждый знает, что с 18-й линии – самые крутые ребята! Да и все эти все соплюшки из Усть-Ужопинска мизинца твоего не стоят (только что ведь он рассказывал, что от его городка до сияющего столичными огнями Усть-Ужопинска – четыре часа на собаках)... Мой третий отец – Дзержинский! Четвертый отец – Интерпол! Доллар, доллар, доллар! Грязная зеленая бумажка! Наши ученые ночью изменят орбиту Земли – вся Америка окажется под водой!
Вася зажигал. Фейерверк – лести! фонтан – неполиткорректности!... Мягкий говорок и теплый прищур...
«...А сейчас мы немножко пошалим...» – неожиданно успокоился он. – «У вас есть пирог с восемью свечками, плюшки и сардинки?»
Мы сели играть в карты – и проиграли ему все наши печали... На прощание он дал нам калейдоскоп и зеркальце – волшебные! – и улетел на машине в вечернюю синеву.
... Мы открыли окошко настежь, и смотрели на закат над деревней... Мы наводили волшебный калейдоскоп на домики, рестораны, улицы, телевизор... И постепенно поймали в трубочку со стеклышками всю Англию: королеву и ее шляпки, Ферги и его пористый красный нос, Блэра и его уши, соседа Реджа и его кардиган... Все они бегали по дну калейдоскопа, переливались разными цветами и складывались в узорчики... Деревня принадлежала нам... Англия принадлежала нам... Весь мир принадлежал нам...
Мы вас любим, братья! Мы даже не будем говорить – братья меньшие! Россия, Питер, Универ, 18-я линия, загаженный подъезд, шесть шкафов до потолка с книгами, очереди, дети играют в хронопов и фамов... Вам такой густой сложный суп не заварить! Мы вышли оттуда, вышли, чтобы нести миру добро и красоту...Спите, старушки в букольках и тетки во флисах, розовые толстые девочки с клубничными велосипедами... Мы здесь – и, значит, все спокойно...
Мы вас еще осчастливим, будьте готовы!
Волшебное зеркальце приговаривало, с ррраскатистым рруским эрррр: «Ррусские – сверхрраса... Посмотррри в зеррркало!».
Мы смотрели в небо и старались различить звезды, сказочные миры, K-Pax, маленький домик на крыше в Стокгольме, где-то далеко вишни в саду у реки, планету Маленького Принца, остров Питера Пэна – и какую-то светящуюся точку, навеки связанную с именем мировецкого парня Васи... а может просто –
его дилера... Небо перестало провисать, снова вернулось к ангелам... Мы осознали свое предназначение.
На следующий день Ник храбро вошел в столовую и громко заказал панини (не преминув громко заметить, что по-итальянски надо говорить “panino”, что они тут понимают в Европе, лохи!), был молниеносно обслужен, и злобный взор рыжей толстухи вонзился в следующего в очереди преподавателя, который случайно оказался тоже русским, вчера приехавшим физиком с седого Урала; физик мгновенно вспотел, уронил очки и стал заикаться и тыкать пальцем в витрину, а Ник пошел к своему столику, бережно неся «панини»...
В колледже же мои галочки в зеленом листочке были рассмотрены и даже приведены в пример, как не самые лучшие, но, все же, весьма достойные галочки... Я отшутилась в ответ на соседское “howdy?” и улыбнулась сырному продавцу.
Все оказалось на удивление легко. Все, что раздражало, злило, вызывало вихрь злобы – оказалось милой шуткой, забавным приключением, недопониманием между великим путешественником в пробковом шлеме и невежественными дикарями в пальмовых юбочках...
Если ты – супер, конечно. Люден, каковыми мы, очевидно, и являемся
Мы смотрим в блестящий
калейдоскоп, и фигурки в кардиганах кружатся... Нам забавно...